Меня давно занимает, почему одна и та же история в пересказе звучит плоско, а стоит услышать живую сцену — и комок подкатывает к горлу. Кажется, дело не в сюжете, а в способе подачи. Ещё в античности эти два способа получили имена: диегезис и мимезис — и с тех пор тихо управляют всеми нашими текстами.
Платон в третьей книге «Государства» заставляет Сократа разобрать, как именно поэт говорит с аудиторией. Можно рассказывать о событиях от своего имени — это диегезис, от греческого διήγησις «повествование», родственного глаголу «вести рассказ». А можно сделать вид, что говорим не мы, а сам герой: заговорить его голосом, изобразить его слова и жесты. Вот это уже мимезис, μίμησις — «подражание». Сократ различает три вида поэзии: простое повествование, повествование через подражание и смешанное, где поэт то ведёт рассказ сам, то вдруг уступает сцену персонажу.
Так устроен эпос. В «Илиаде» поэт спокойно сообщает, что Агамемнон поднялся, — а в следующий миг начинается прямая речь, и мы слышим уже не Гомера, а разгневанного вождя. Это смешанный тип. А в новелле, где всё время говорит рассказчик, — например, «Дама с собачкой» Чехова почти целиком построена на диегезисе, хотя внутри густо вкраплены реплики героев.
Если перевести на