Однажды я поймал себя на том, что за вечер трижды поправил сам себя — и всякий раз после поправки говорил увереннее, чем до неё. «Меня это раздражает. Точнее, пугает». Странная штука: я будто признался в промахе, а в комнате стало тише. С тех пор меня занимает вопрос, почему публичное самоисправление не роняет говорящего, а приподнимает.
Выпрямить заново
Эпанортоза — фигура речи, при которой говорящий отменяет уже сказанное и тут же ставит на его место новое: более точное, но чаще — более сильное. Греческое ἐπανόρθωσις собирают из ἐπί («сверх, в добавление»), ἀνά («вновь») и ὀρθός («прямой»): буквально «выпрямление заново», дополнительное выпрямление. Латынь дала второе имя — correctio, от corrigere, «выпрямлять», из того же гнезда, что regere, «направлять» (отсюда «регент», «ректор», «корригировать»). По-русски эту фигуру чаще называют коррекцией.
Рядом живёт почти неотличимая соседка — metanoia, «перемена ума» (греч. μετάνοια). В риторических руководствах её то отождествляют с эпанортозой, то разводят: мол, метанойя — отказ от сказанного ради лучшей формулировки вообще, а эпанортоза — поправка с нажимом. В латинских списках мелькает и paenitentia, «раскаяние»: риторика смотрела на эту фигуру как на маленькое покаяние речи.
Определение ей дали давно и сухо. Анонимный автор «Риторики для Геренния» (её долго приписывали Цицерону) описывает коррекцию как намеренное снятие уже сказанного, чтобы поставить на его место более уместное. Квинтилиан тоже разбирает её в ряду фигур речи.
Поправка как рычаг
Ключевое здесь — направление поправки. Если оговорка исправляет вниз, это просто уточнение: «он опоздал на час. Точнее, на десять минут». Эпанортоза живёт там, где вторая версия выше первой: «Он опоздал на десять минут. Точнее, на час». Первая фраза оказывается низкой ступенькой, от которой вторая отталкивается.
Механика простая. Слушатель уже согласился со слабой версией — и сильная входит в подготовленную дверь, не встречая сопротивления. Заодно экономится целый аргумент: доказывать, что час — это много, не нужно; достаточно, чтобы говорящий сам себя на этом поймал.
Есть тут и скрытая посылка — та самая энтимема, ради которой назван блог. Человек, который себя поправляет, кажется честным: он тратится, теряет лицо, признаёт неточность на ходу. Значит, ему можно верить. Фигура работает не вопреки самолюбию говорящего, а за его счёт.
Гамлет у Шекспира отвечает матери на её «кажется» — и поправляет не фразу, а само слово: не «кажется», а «есть». Первая версия не выброшена, она осталась фоном, на котором вторая звучит резче.
Когда поправка поддельная
Оборот слишком удобен, чтобы им не пользовались. Реклама любит его до неприличия: «Это не чай, это вечер»; «Мы не продаём мебель — мы продаём тишину в доме». Формально это самоисправление, фактически — второй, более сильный заход, к которому первая версия приделана для разбега. Ступенька тут нарисована, а не построена.
Так же и в спорах: «Я не утверждаю, что он плохой редактор. Я утверждаю, что рукопись он не открывал». Поправка звучит как смягчение, а приговор становится тяжелее.
Отличать эпанортозу от соседей несложно. Анаколуф — там фраза ломается сама, начало не помещается в конец, и выгоды из этого никто не извлекает. Апосиопеза — там вместо второй версии наступает молчание. Эпанортоза всегда договорена до конца и всегда чуть громче, чем обещала.
Что слушать
Я с тех пор прислушиваюсь к чужим «точнее» и «вернее» — и задаю один вопрос: куда идёт поправка. Вниз, к точности, — человек ищет слово, это обычная работа языка. Вверх, к силе, и каждый раз вверх, — это уже не поиск, а инструмент. И своим «точнее» я доверяю меньше: примерно половина из них не про точность, а про разбег. Первая версия была ступенькой, вторая — той, которую я собирался сказать с самого начала.