Меня давно занимает одна странность русских пересказов. Сказать «Петя говорил, что завтра будет дождь» я могу, никак не обозначив, узнал ли об этом от самого Пети, из прогноза погоды или увидел на своём барометре. Русский язык позволяет держать источник информации при себе. Но есть языки, где так не выйдет: глагольная форма сама сообщит, видел ли говорящий событие собственными глазами, слышал о нём от кого-то или только догадался по косвенным признакам. Эта грамматическая обязанность называется эвиденциальностью.
Что такое эвиденциальность? Это грамматическая категория, с помощью которой язык выражает источник сведений говорящего. Иногда её называют «категорией засвидетельствованности». В языках с эвиденциальностью почти каждое предложение о прошлом или настоящем событии требует выбора особой формы: прямое наблюдение, пересказ, предположение, чужая речь. Выбор не факультативен — это такая же грамматическая норма, как, например, категория времени в русском. Нельзя «просто сказать»: говорящий обязан оформить своё знание в одной из эвиденциальных форм.
Ярче всего это видно в тюркских языках. В турецком есть два основных прошедших времени: определённое и неочевидное. Форма «geldi» означает «он пришёл» — говорящий был свидетелем события. А форма «gelmiş» означает то же самое, но с пометкой «я не видел этого сам»: либо мне рассказали, либо я делаю вывод по результатам. Вечером на вешалке висит чужое пальто, и хозяин дома произносит: «Ahmet gelmiş» — «Ахмет, оказывается, пришёл»: самого прихода не видели, но следствие очевидно. Выбрав не ту форму, мы запутаем собеседника: получится, что мы утверждаем то, чего не видели, или наоборот скрываем свидетельство.
Похожая система есть в болгарском — из славянских языков эвиденциальность сильнее всего встроена именно туда. Очень близкий к болгарскому македонский устроен похоже. В болгарском есть пересказывательное наклонение, которым передают чужие слова, слухи, выводы, а также события, о которых говорящий знает не из первых рук. Пересказывая чужое сообщение, болгарин как бы ставит на глагол кавычки. Это удивляет тех, кто привык, что отношение к источнику информации выражается факультативными словами «мол», «якобы», «говорят».
Само слово «эвиденциальность» происходит от латинского evidentia — «очевидность», от videre «видеть». То есть буквально это указание на то, откуда говорящий знает. На само явление первым обратил внимание Франц Боас: в начале XX века, описывая язык квакиутль североамериканских индейцев, он заметил, что глагол там обязан указывать источник сведений. Термин же закрепился позже — его ввёл Роман Якобсон в 1957 году. И системы индейских языков бывают изощрённее тюркских: некоторые различают пять-шесть типов источника — увиденное, услышанное, сообщённое, выведенное по признакам, просто предположение, а в отдельных системах встречается даже особая форма для событий, узнанных во сне. У каждого типа — своя глагольная форма.
Зачем этой категории существовать? Ответ, по-моему, в том, что разные языки по-разному раскраивают мир. Там, где русскоязычный скажет «Он пришёл», турецкоязычный не может уйти от вопроса: «Ты видел или тебе сказали?» Это не просто дополнительная формальность, а способ мыслить о знании. Эвиденциальность заставляет говорящего постоянно рефлексировать: я знаю потому, что вижу, или потому, что узнал от других? Не потому ли в таких языках так развито искусство пересказа и так высоко ценится осторожность в передаче чужой речи?
В русском языке эта категория почти не грамматикализована: мы передаём источник сведений лексически, с помощью вводных слов и частиц. Можно увидеть эвиденциальное зрение в действии, если последить за собой: как часто мы говорим «вроде» или «говорят», маркируя информацию как неочевидную. Это и есть рудимент эвиденциальности: мы вынуждены указывать на источник, но только когда сами себя к этому принуждаем.