Однажды я взялся за книгу, на обложке которой стояло слово «хроника». Первые тридцать страниц я читал её именно так: ждал дат, документов, бесстрастного тона. Тон оказался ехидным, документов не было вовсе, и меня это почему-то раздражало. Не качество текста — качество было отличное. Раздражало обманутое ожидание, которое я принёс с собой вместе с обложкой.
У этого раздражения есть имя. Горизонт ожидания — так называют всю сумму представлений, с которыми человек берётся за текст: что это за жанр, чего здесь ждать, чем это должно кончиться.
Слово и его небо
«Горизонт» здесь не пустая метафора. Греческое ὁρίζων — причастие глагола ὁρίζω, «ограничивать, отделять»; тот же корень в ὅρος, «граница». Сначала это чистый астрономический термин: ὁρίζων κύκλος, «ограничивающий круг», — линия, дальше которой глазу уже нечего разглядывать, предел видимого. Потом слово перебралось в обычную речь и стало означать предел вообще: «горизонты знаний», «широкий кругозор» (у последнего — своя калька того же образа). Горизонт ничего не запрещает; он просто очерчивает, откуда видно, а откуда уже нет.
В конце 1960-х немецкий филолог Ханс Роберт Яусс предложил смотреть на литературу именно с этой стороны. Читателя «с нуля» не бывает: к первому абзацу он подходит с грузом — прочитанных книг, афиши, имени автора, названия, даже шрифта. Этот груз и есть горизонт ожидания. Из такой оптики (её называют рецептивной эстетикой, по городу Констанцу, где она сложилась) следует неожиданная вещь: качество текста оказывается не свойством вещи, а отношением. Важно не то, хорош ли роман сам по себе, а насколько далеко он уходит от того, что читатель ждал.
Яусс опирался на русских формалистов, у которых было похожее соображение: привычное восприятие автоматизируется, а искусство его снова расшевеливает. Дальше — почти арифметика. Полностью угадал ожидание — текст гладкий и забывается мгновенно. Чуть отклонился — читатель оживляется. Разошёлся радикально — либо скандал, либо новое слово; и тогда горизонт сдвигается, а то, что казалось странным, становится нормой для следующих.
Где это слышно
Первый читатель «Дон Кихота» открывал книгу как рыцарский роман — с великанами, волшебниками и прекрасными дамами. Сервантес всё это выдал, но перевёрнутым: великаны оказались мельницами. Смех возникал ровно в той точке, где стояло ожидание, и без знания жанрового канона шутка просто не срабатывает.
Пример попроще, бытовой. «Сейчас будет смешно», — говорит приятель и рассказывает историю, которая кончается не хохотом, а тишиной. Слушатели на секунду теряются: смеяться? сочувствовать? Смешного в истории может не быть вовсе — но ожидание уже выписано вслух, и оно-то и создаёт неловкость. Обещание жанра сильнее содержания.
И третий случай — про сдвиг. Мы берём «Евгения Онегина», зная наперёд и письмо, и отповедь, и зеркальную вторую отповедь. Первые читатели шли за очередной главой, как за сериалом, и ждали совсем другого — продолжения, объяснения, свадьбы. Один и тот же текст, два разных горизонта: пушкинские современники и мы читаем буквально разные книги.
Как это поймать за руку
Практическое наблюдение простое: горизонт ожидания почти никогда не объявляют прямо, но выдают его две вещи.
Первая — зачин. «Жили-были», «Я не буду ходить вокруг да около», «Короче, история такая» — это не украшение, а настройка рамки: дальше слушатель уже подгоняет услышанное под объявленный жанр и поправку делает сам, молча.
Вторая — собственная досада. Если текст раздражает не глупостью и не скукой, а тем, что «здесь должно было быть иначе», значит, я пришёл со своим горизонтом и он не совпал. Полезно в такой момент спросить: а откуда я вообще взял, что здесь должно быть так? Ответ обычно лежит на обложке, в названии или в первом предложении — то есть в том, что написал не автор, а мой предыдущий читательский опыт.
Ту «хронику» я всё-таки дочитал. Она оказалась хорошей — просто хорошей по другим правилам, чем те, что я сам себе выписал, пока смотрел на обложку.