На днях я сказал про наш кухонный ремонт: «Всё смешалось в доме Облонских». Никаких Облонских на кухне не было, но фраза села точно, как ключ в замок. Толстого я при этом не вспоминал — просто взял готовую формулу, которая сто лет работает сама. Таких заёмных кирпичей в нашей речи куда больше, чем кажется, и для этого у филологов есть слово интертекстуальность.
Ткань, а не нитка
Этимология тут честнее многих. Латинское inter — «между», textum — «ткань, сплетение», от texere, «ткать». Текст как материя, сработанная из нитей: метафора старая, но именно из неё вырос термин. Его ввела Юлия Кристева, исследовательница болгарского происхождения, работавшая во Франции, — во второй половине 1960-х, читая и переписывая по-своему Михаила Бахтина. Впервые термин появился в её статье «Бахтин, слово, диалог и роман» (1967). У Бахтина были диалогизм и полифония: слово всегда обращено к чужому слову, спорит с ним или согласно кивает. Кристева перевела это на язык структурализма и предложила взамен «интерсубъективности» — «интертекстуальность»: встречаются не автор с автором, а текст с текстом. Формула про «мозаику цитат», разошедшаяся по учебникам, — как раз оттуда.
Спор о границах
Через полтора десятилетия Жерар Женетт в книге «Палимпсесты» (1982) сузил понятие. Для него интертекстуальность — только «соприсутствие двух или нескольких текстов»: цитата, плагиат, аллюзия. Остальное он разложил по соседним полкам: паратекст (заголовок, эпиграф, предисловие), метатекст (комментарий к другому тексту), гипертекст (переделка — от «Одиссеи» к «Улиссу»), архитекст (жанр). Само слово «палимпсест» здесь не для красоты: так называли пергамент, с которого соскоблили старый текст, чтобы написать новый, — и прежние буквы проступают сквозь новый слой.
Цитата, аллюзия, реминисценция
Это три степени присутствия чужого слова, и путают их чаще всего.
Цитата — точные слова, обычно узнаваемые и нередко оформленные кавычками или ссылкой. Эпиграф к «Анне Карениной» — «Мне отмщение, и аз воздам» — цитата из Послания к Римлянам (12:19). Правда, поданная без указания источника, она работает уже как аллюзия: читатель должен сам узнать голос.
Аллюзия (от латинского alludere — «играть, шутить; намекать») — не повтор, а намёк, часто переделанный: вместо пушкинского «Я к вам пишу — чего же боле?» — «Я вам звоню — чего же боле?». Узнаётся первая половина строки, но этого достаточно, чтобы включился нужный регистр.
Реминисценция (буквально «припоминание») — самый слабый и самый коварный след: ритм, оборот, деталь, всплывающая у автора порой невольно. Цитата требует узнавания, аллюзия — догадки, реминисценция — только смутного «где-то я это уже слышал». В «Станционном смотрителе» на стене висят картинки с историей блудного сына: это не цитата и даже не совсем аллюзия — скорее рамка, в которой читателю предлагают увидеть историю Вырина. Провести здесь границу точно нельзя, и это не изъян термина, а его честность.
Как это заметить
Практический признак простой: фраза звучит плотнее, чем нужно для её буквального смысла. «А воз и ныне там», «слона-то я и не приметил», «Демьянова уха» — любая из них несёт с собой целую сцену, которой в разговоре нет. Ещё сигналы: имя или обстоятельство, никак не связанное с делом, но явно откуда-то взятое; ритм, вдруг сбивающийся на чужой; оборот, звучащий слишком литературно для кухни. Если фраза «торчит» из контекста — почти наверняка она откуда-то.
Мы привыкли думать, что говорим своими словами. На деле мы говорим чужими — и это не бедность, а богатство: язык, где каждая фраза помнит предшественников, не музей, а живой разговор. Достаточно поймать себя на одной такой фразе — и начинаешь слышать хор.