Однажды на институтском капустнике я поймал себя на странном чувстве. Со сцены шутили про вечную нехватку аудиторий, про расписание, которое живёт собственной жизнью, про то, как научный руководитель правит запятые. Шутки были средние, а успех имели оглушительный. Дело было вовсе не в остроумии: на десять минут отменялся порядок. Тот, кто обычно говорит последним и весит больше всех, стоял в бумажном колпаке и покорно выслушивал приговор. Назавтра всё вернулось на места — и именно поэтому вечер обсуждали ещё неделю.
Это и есть карнавализация, хотя тогда я слова ещё не знал.
Прощай, мясо
Название праздника, из которого вырос термин, — итальянское carnevale, а за ним латинское carnem levare, «убрать мясо»: так называли последние дни перед долгим постом, когда скоромное ещё можно. У слова есть и куда более известное прочтение — carne vale, «прощай, мясо», — но это уже позднейшее переосмысление, народная этимология, а не исходный смысл. Есть и ещё более красивая догадка — от carrus navalis, «корабельная повозка», праздничный корабль на колёсах, который возили в дни весенних шествий; она гуляет по книгам с XIX века, но надёжного подтверждения у неё нет. Зато у неё есть обаяние. А для нашей темы важнее другое: карнавал — это всегда канун, время, отпущенное с оговоркой.
Мир наизнанку
Термин ввёл в обиход Михаил Михайлович Бахтин — в книге о Франсуа Рабле. Он написал её в начале сороковых, защитил как диссертацию в 1946-м, а напечатали её только в 1965-м. Бахтин разглядел в средневековом карнавале не развлечение, а способ мыслить. Приметы у этого способа вполне конкретные.
Иерархия переворачивается — но понарошку и на срок. На день выбирают шутовского короля: дурака возвышают, чтобы потом торжественно развенчать. Верх и низ меняются местами, и это касается не только чинов: рядом оказываются высокое и низкое, учёное и телесное, торжественная речь и кухонная.
Смех здесь амбивалентен: он и хоронит, и тут же возрождает. Именно этим карнавальный смех отличается от сатирического. Сатира смотрит сверху вниз и хочет уничтожить; карнавальный смех направлен на всех, включая самого смеющегося, поэтому он не убивает, а на время освобождает.
И ещё одно: у карнавала нет зрителей. «Карнавал не созерцают, — в нём живут, и живут все», — писал Бахтин, и это, пожалуй, самое неудобное его наблюдение: привычнее думать о празднике, у которого есть сцена и зал.
В литературе карнавализация — это когда текст начинает жить по таким правилам, даже если никакого праздника в нём нет. Самый прямой случай — «Гаргантюа и Пантагрюэль» самого Рабле: великаны, пиры, бесконечные перечни, богословские рассуждения вперемешку с самыми телесными подробностями. Дальше список легко продолжить: масленица с блинами и чучелом, которое сжигают в последний день; предновогодний отчёт, зачем-то переписанный в стихах; реклама, где крупная авиакомпания посмеивается над собственными правилами; наконец, семейное застолье, где бабушка рассказывает про деда такое, чего он сам не помнит, — и смеются все, включая деда.
Как это заметить
Я приучил себя искать в тексте сразу четыре приметы. Первая: кто-то, стоящий высоко, на минуту оказывается внизу — и наоборот. Вторая: рядом стоят слова из разных этажей языка: канцелярит и кухня, тост и анекдот, — и это соседство неслучайно. Третья: смеются надо всеми, включая себя; если шутка щадит самого шутника и бьёт только по другим, перед нами скорее сатира. Четвёртая: в финале порядок восстанавливается, иногда подчёркнуто, с нажимом.
А самое практичное наблюдение такое: карнавальное начинается там, где перед шуткой стоит регламент. Чем строже расписание, тем громче звучит смех в отведённом для него окне — и тем заметнее, что это окно ненадолго.