Меня давно занимает анатомия мебели. Не сама мебель, а её тело: у стола — ножки, у кресла — подлокотники, у бутылки — горлышко, у горы — подножие. Каждый раз, когда я об этом думаю, хочется спросить у языка: а с чего вдруг?
Понятие
То, что я перечислил, называется катахреза — от греческого κατάχρησις, «злоупотребление»: κατά («против», «мимо») и χρῆσις («употребление», «пользование»). Римляне перевели термин как abusio, и у Квинтилиана в «Наставлениях оратору» катахреза идёт среди тропов — на правах вынужденного, но законного приёма, к которому прибегают, когда подходящего слова просто нет.
Определение короткое: катахреза — метафора, которую нечем заменить. Перенос, сделанный не из любви к образности, а потому, что своего имени у предмета нет. У опоры стола нет отдельного слова в языке; «ножка» — единственное, что звучит по-русски. Язык не выбрал метафору — язык в ней нуждался.
Два лица одного термина
Дальше самое интересное: у понятия два облика, и оба живые.
Первый — блёклая норма. «Ножка», «горлышко», «ручка» двери, «глазок» в двери, «подножие» горы. Это метафоры, которые не могут умереть, потому что у них нет буквального двойника — того «настоящего» слова, которое однажды перетянуло бы образ на себя. Сравним с обычной метафорой: «золотые руки» легко раскручиваются в «умелые руки», и образ уходит. А «ножка стола» не раскручивается ни во что.
Второй облик — стилистический сбой, то самое «злоупотребление» из этимологии. Катахреза делается ошибкой, когда сталкивает несовместимые образы. У Шекспира есть и то и другое, только в разных местах: в монологе «Быть или не быть» Гамлет думает «ополчиться против моря бед», а чуть позже, уже в другой сцене, обещает «говорить с ней кинжалами, но не пускать их в ход». Кинжалы ещё сносно: речь как оружие. А меч против моря — образы дерутся, оружие идёт ко дну. Оба оборота давно разошлись по учебникам как учебные примеры; в чужом тексте такое прочтут как ляп.
Тест на замену
Граница между двумя обликами проверяется подстановкой. Есть буквальное слово — перед нами живая метафора, её натяжение регулируется вкусом и мерой. Нет буквального слова — катахреза, заплата на дыре в словаре. Именно поэтому катахрезу почти невозможно «разоблачить»: разоблачать нечего, вместо снятого образа останется пустое место.
Любопытно, что дыры в разных языках заштопаны по-разному. Стол и в русском, и в английском, и во французском стоит на ножках-ногах (leg, pied). А вот отверстие в игле русский язык называет «ушком», немецкий — Nadelöhr, то есть буквально «ухо иглы», а английский — «глазом» (eye). Одна и та же дыра, а орган, которым её «залатали», разный. Катахреза выдаёт, чем язык пользуется чаще и что ему ближе.
Как это услышать
Практическое наблюдение простое: слушать речь на подстановку и на драку. Где метафору нечем заменить — там норма, и воевать с ней бессмысленно. Где два образа не желают стоять рядом — там катахреза-ошибка, и слышно её как фальшивую ноту. «Идея висит на честном слове и потихоньку подгорает»: висит, держится словом, подгорает — три образа, и ни один не уступает. Вот это и есть злоупотребление в исходном смысле слова.
С тех пор я коллекционирую такие фразы — и заодно проверяю подстановкой собственные. Обычно спасает не поиск красивого образа, а поиск того самого буквального слова, которого, кажется, нет.