Меня давно смущала собственная небрежность: метафору я узнаю с закрытыми глазами, а метонимию и синекдоху до недавнего времени путал. Обе подменяют одно имя другим, обе работают в бытовой речи незаметно. Разница, как выяснилось, ровно в одном слове — «рядом» или «внутри». Нащупал я её на кухне.
Чашка и то, что рядом с ней
Наливаю чай и говорю: «выпил чашку». Никто не представляет, будто я грызу фарфор: имя сосуда встало на место содержимого. И встало не произвольно — чай и чашка соприкасаются, существуют в одной точке пространства и времени, одно перетекает в другое.
Это «рядом» и есть механика метонимии. Греческое μετωνυμία — из μετά («через, пере-») и ὄνομα («имя»): буквально «переименование», перенос имени на соседа.
Соседство бывает разным, отсюда и типы:
- сосуд и содержимое: «съел тарелку», «взял ещё бутылку»;
- автор и его текст: «читаю Пушкина», «слушаю Баха»;
- место и товар: «бордо», «гавана», «панама» — город и страны, отдавшие имена вину, сигаре и шляпе (шляпу-панаму, правда, плетут в Эквадоре — имя ей дал торговый путь);
- место и люди в нём: «аудитория затихла», «зал ахнул».
Штык и то, частью чего он
Теперь другая фраза — «у него сто штыков». Штык не сосед солдата, а его часть, деталь снаряжения; целое приходится достраивать изнутри. Это синекдоха, и греческое слово говорит то же самое: συνεκδοχή — от συν («вместе») и ἐκδέχομαι («принимать, воспринимать»), то есть, как переводят словари, «соподразумевание»: понимание одного через другое, которое в него входит.
Здесь работает не смежность, а включение — отношения части и целого, рода и вида:
- часть вместо целого: «лишний рот», «рабочие руки», «сто голов скота»;
- род вместо вида: «машина» вместо конкретной «тойоты», «оружие» вместо «пистолета»;
- вид вместо рода: «береги копейку», где копейка означает деньги вообще.
Разница, если сжать её до одной проверки, звучит так: чашка разворачивается в «чашку чего» — содержимое лежит в ней и рядом с ней; штык разворачивается в «штык кого» — человека, который при нём.
Пограничье
Дальше начинается честная путаница. У Грибоедова Фамусов вспоминает покойного дядю Максима Петровича: «он не то на серебре, — на золоте едал». Материал вместо изделия: серебро — это сосед блюда (из чего сделано) или его часть? Школьные учебники чаще всего относят такие случаи к метонимии, но рука у составителей дрожит — слишком похоже на включение. То же с пушкинским «фарфор и бронза на столе» из «Евгения Онегина»: посуда названа по веществу, а вещество — часть вещи.
Тут стоит сказать главное. В русской школьной традиции синекдоху часто считают частным случаем метонимии — «количественной» метонимией, где работает не качество соседства, а счёт: часть вместо целого. В других описаниях это два равноправных тропа. Античные руководства обходились с ними по-разному: древнеримский учебник, известный как «Риторика для Геренния», зовёт метонимию denominatio, «переименованием», а синекдоху — intellectio, «домысливанием», и разводит их как две отдельные фигуры.
Так что «vs» в заголовке — спор не столько о языке, сколько о полке, на которую ставят карточку.
Как это ловить на слух
Практическая примета у меня сложилась такая. Синекдоха в живой речи почти всегда считает людей и почти всегда через части: сто штыков, пять ртов, лишние руки, восемь голов. Метонимия же чаще называет вещи, места и имена: выпить чашку, дочитать Пушкина, купить панаму, услышать, как затих зал.
Поэтому, поймав себя на счёте людей по частям, я почти не ошибаюсь: это синекдоха. А если слово подставляет соседа — тару, город, автора, — передо мной метонимия. Остаётся пограничная полоса с материалом и изделием, где спорят уже не о языке, а о классификации; в ней я предпочитаю просто отмечать красоту случая и не спорить.