Однажды на уроке литературы мы до хрипоты спорили, что имел в виду Гоголь, когда назвал повесть «Шинель». Кто-то сказал: «Он хотел показать, что маленький человек заслуживает сострадания». Учительница одобрительно кивнула: «Да, это мысль автора». Но я поймал себя на сомнении: откуда мы это знаем? Гоголь не оставил к повести аннотации. Мы просто пересказали расхожее мнение и приписали его автору. Позже я понял, что именно здесь расходятся две важнейшие дороги литературной теории XX века: интенциональное заблуждение и смерть автора. Они похожи, но ведут в разные стороны.
Интенциональное заблуждение — термин американских критиков Уильяма Уимсатта и Монро Бердсли. В 1946 году они опубликовали статью «Интенциональное заблуждение» (The Intentional Fallacy). Смысл её в том, что искать значение текста в намерении автора — логическая ошибка. Текст — публичный объект: он написан словами, которые означают нечто сами по себе, в языке и культуре. Авторское намерение — частное дело; оно не зашито в слова. Если мы читаем в письмах Пушкина, что он хотел выразить в стихотворении, мы имеем дело не с текстом, а с письмом. Это не делает книгу понятнее. Само слово «интенция» происходит от латинского intentio — «направленность, намерение», но эта направленность остаётся в голове автора и не переходит в строки.
Вторая идея — смерть автора — принадлежит Ролану Барту. В 1967 году он опубликовал эссе с таким названием и предложил метафору: автор должен «умереть», потому что текст — не высказывание одного человека, а переплетение цитат, культурных кодов и языковых привычек. Автор всего лишь собирает готовый материал. Смысл же рождается в момент чтения — в голове читателя. Поэтому «смерть автора» — не просто упрёк биографическому подходу, а радикальное заявление: никакого «истинного» смысла, спрятанного автором, не существует. Есть множество прочтений, и все имеют право на жизнь.
Где же граница между понятиями? Интенциональное заблуждение — предостережение критику, который вместо анализа текста полез в биографию. Барт идёт дальше: даже если автор подготовил нам черновики и объяснения, это не важно. Текст — самостоятельный организм, а читатель — его новый автор.
Для примера возьмём «Алису в Стране чудес». Льюис Кэрролл был математиком и логиком; в книге видят пародии на нравоучительные стихи и намёки на споры о логике. Но читатели находят в «Алисе» сюрреалистический кошмар, психоаналитические образы и сатиру на викторианское воспитание. Барт бы сказал: все эти смыслы — в «Алисе», даже если Кэрролл ничего такого не планировал. Уимсатт и Бердсли возразили бы: читать так можно, но утверждать, что именно это и хотел сказать автор, — нельзя, это подмена текста намерением.
Или пример из быта. Человек получил сообщение с одним словом: «Ну?». Он гадает: «Что собеседник имел в виду?» — это поиск интенции. Или решает: «Для меня это значит, что он торопит, — и пусть». Вторая реакция — уже «смерть автора» в миниатюре: смысл создан получателем, а не отправителем.
Как заметить эти явления в живой речи? Когда кто-то говорит «автор хотел сказать…», он почти всегда строит интерпретацию на интенции. Когда кто-то говорит «для меня этот фильм о том-то», он отказывается от авторитета автора. Полная свобода толкований опасна: текст может сопротивляться, и не всякое «я так вижу» одинаково убедительно. Но спрашивать себя стоит не «что хотел сказать автор?», а «какие смыслы порождает текст?» И тогда, возможно, автор не умрёт, но отдаст свой последний тайный ход — энтимему — читателю.