Меня давно занимает скорость смеха. Шутку можно разобрать по косточкам, но разбор всегда опаздывает: смешок уже случился — короткий, телесный, не спросивший разрешения у мысли. Анекдот опережает собственную логику, и объяснять его потом неловко, как пересказывать сон.
Спор о том, почему смешно, старый, и в нём есть три больших ответа — их и называют три теории смешного. Но сначала о слове, потому что оно обманчиво. «Юмор» пришло в русский через английский, туда — из французского, а туда — из латыни, где humor значило попросту «влага». Античные натурфилософы объясняли нрав человека соотношением четырёх жидкостей — крови, слизи, жёлтой и чёрной желчи; отсюда сангвиники, флегматики, холерики и меланхолики. Человек «влажного» склада выходил чудаком, с перекосом. Ещё в XVIII веке английское humorist означало не остряка, а оригинала: лишь позже слово переехало с характера на умение этот характер подмечать. (Впрочем, в русском XVIII века ходило и «гумор», но значило оно «настроение», а не смех.) Так что «чувство юмора» этимологически — чувство к чужому перекосу.
Внезапная слава
Томас Гоббс в «Левиафане» (1651) сформулировал первую теорию коротко и жёстко: смех — это «внезапная слава», приступ торжества, который случается, когда мы сравниваем себя с чужой оплошностью и внезапно себя одобряем. Корни у этого взгляда древнее: Аристотель в «Поэтике» заметил, что смешное — ошибка, но ошибка без боли и без гибели. Классический пример и правда работает так: кто-то поскользнулся на льду — и пока он цел, зал уже смеётся. То же с опечаткой на слайде, которую докладчик ещё не заметил, а аудитория — уже. Мы смеёмся не над падением, а над тем, что стоим.
Теория хорошо объясняет школьный смех, насмешку над чужим промахом, неловкую откровенность в чужом дневнике. Но она пасует перед каламбуром: какое, скажите, торжество в «— Вы на следующей выходите? — Нет, я на этой живу»?
Обманутое ожидание
Второй ответ ищет смешное не в людях, а в устройстве самого текста. Кант в «Критике способности суждения» (1790) определил смех как аффект от внезапного превращения напряжённого ожидания в ничто. Шопенгауэр в «Мире как воля и представление» уточнил: смешно там, где понятие не совпадает с вещью, где слово обещает одно, а показывает другое. Отсюда вся анекдотическая механика: долгое нагнетание, поворот — и пустота вместо развязки. Отсюда же каламбуры, нечаянные рифмы, детская бессмыслица, у которой смысл сбивается на полпути.
Слабость тоже видна сразу: если смех рождается из обманутого ожидания, почему мы покатываемся со смеху над шуткой, которую знаем наизусть? И почему смешно не всякое несоответствие — а лишь то, которое сработало в нужную секунду?
Выпустить пар
Третья теория смотрит не на шутку, а на того, кто смеётся. Герберт Спенсер в эссе «Физиология смеха» (1860) предложил считать смех клапаном: нервное возбуждение ищет выхода, и когда напряжения слишком много, оно уходит через мышцы — через тот самый короткий выдох. Зигмунд Фрейд в «Остроумии и его отношении к бессознательному» (1905) превратил это в экономику: шутка бережёт психическую энергию, которую иначе пришлось бы потратить на подавление или на серьёзность.
Эта версия объясняет смех, у которого нет остроты: нервный смешок на торжественном собрании, хохот в раздевалке после разгромного счёта, приступ веселья в очереди перед экзаменом, когда все уже устали бояться. Смешно, в сущности, ни над чем — просто отпустило.
Что выдаёт шутку
Отдельные теории спорят, а живой смех редко бывает чистым: сильная шутка обычно включает все три механизма сразу — и укол в чей-то промах, и обманутое ожидание, и разрядку после правильно выдержанной паузы.
Различить их в разговоре несложно, если слушать не слова, а момент. Смех приземлился на чужой оговорке, а глаза обошли присутствующих — работает превосходство. Смех вспыхнул на стыке двух значений одного слова — несоответствие. Смех пришёл после напряжения, без внятной остроты, и никто не может пересказать, что было смешного, — просто выпустили пар. Проверка на память проста: перескажите шутку, убрав из неё третье лицо, двусмысленность и предшествующую паузу, — и посмотрите, что останется. Останется ровно то, чего в ней больше всего.