Кажется, что определения — самый мирный жанр речи. Открываешь словарь, читаешь: «яблоко — плод яблони», «стул — предмет мебели для сидения». Всё ясно, спорить не о чем. Словарь фиксирует, язык просто называет вещи. Но однажды я заметил: в определениях иногда спрятана целая битва. Не за факт, а за нашу оценку факта.
Такое определение называют убеждающим. На вид оно ничем не отличается от словарной статьи: «демократия — это власть народа», «честность — это верность своим принципам». Но за этим набором слов прячется не описание, а аргумент. Определение не говорит, что слово значит, а говорит, как мы должны к нему относиться.
Спор в форме словаря
Вот классический пример из истории философии. В диалоге Платона «Государство» софист Фрасимах заявляет: «Справедливость — это то, что полезно сильнейшему». Звучит почти как научное определение: мы узнали, что такое справедливость. Но на деле Фрасимах не описывает явление, он навязывает циничный взгляд: мол, во всех обществах сильные принимают законы в свою пользу, и это правильно. Тот, кто поверит такому определению, уже согласился с целой этической теорией — ещё до всякой аргументации.
Убеждающее определение обычно подсовывает нам не факт, а выбор. Возьмите слово «образование». Можно определить его как «усвоение знаний» — и это звучит нейтрально. А можно сказать: «образование — это формирование критического мышления». Опять же выглядит как толкование, но на самом деле это скрытая программа: тебя убеждают, что школа должна учить именно этому, а не просто передавать сведения.
Стивенсон и «эмотивный смысл»
Термин «persuasive definition» придумал американский философ Чарльз Стивенсон в статье 1938 года. Он заметил, что в моральных спорах определения часто не описывают предмет, а меняют его «эмотивный смысл» — тот оценочный шлейф, который мы чувствуем в слове.
Стивенсон разбирал этот механизм на слове «культура»: оно обычно звучит одобрительно, назвать человека культурным